Аллах не скажет…
Секретарь парторганизации, занимавший эту должность в 90-е годы прошлого века, после выхода на пенсию стал муллой деревни.
И вот как-то он поехал в районный центр, где вспомнил свои былые привычки и зашел в пивную. К несчастью, за выпивкой его застал односельчанин, которой именно в это время зашел в это заведение. «Хай, … абый! – сказал он, бросив руки в стороны. – Во время проповедей сам говоришь, что пиво – это грех, а сам распиваешь. Что же скажет на это Аллах?»
Сильно разозлившийся парторг-мулла сказал ему: «Аллах не скажет, а вот такие, как ты, скажут». После этих слов он допил пиво и, поставив бокал на стол, покинул заведение.
Он правильно заметил, потому что люди, готовые доносить друг на друга были во все времена. Однажды во время работы в райкоме были на совещании у первого секретаря. У него зазвонил телефон, он выслушал и поставил трубку. В конце совещания обратился к председателю парткомиссии (опасный орган): «Ты сейчас иди на улицу Нижняя, там секретарь парткома такой-то продает молоко». Вот ведь были времена, не могли продавать молоко из собственного подворья!
Возможно, считалось, что такой поступок снижает авторитет партии.
Нам, инструкторам, не разрешалось ходить по улице с полной сумкой. Ходи с папкой, портфелем, но не с сумкой. Такой поступок мог оскорбить партию.
Я не собираюсь обвинять людей, которые раньше работали секретарями парткома, а потом стали муллами. Это обычные люди, вышедшие из народа.
Как-то во время религиозного обеда у муллы, который раньше был секретарем парткома, спросили: «Раньше ты боролся с религией, а теперь стал муллой. Как это понять?»
– Мы и раньше не учили плохому, и сейчас не учим! – ответил он.
Во время работы в райкоме с целью проверки хода борьбы с религией из областного комитета приехала комиссия. Самые опасные места – это Старое Чурилино и татарское кладбище на станции. Это сейчас мы можем свободно говорить: «татарское кладбище». Раньше ни произносить это слово, ни написать на воротах кладбища не разрешалось. По ночам кто-то вешал табличку с такой надписью. В Старом Чурилино у русских свои обычаи. На границе деревни они вешали полотенце и еще что-то. Отдел пропаганды и агитации райкома каждое утро начинал работу с борьбы с ними. Перед приездом комиссии охрану кладбища и Старого Чурилино возложили на милицию.
С инструктором областного комитета поехали по колхозам. С документами парторганизации вроде все было в порядке. Секретарь и сам хороший человек. Столовая колхоза не работала, поэтому на обед секретарь позвал домой. За богато накрытым столом спокойно сидели и разговаривали. В этот момент зашла хозяйка дома и спросила у мужа: «Куда поставим молитву (молитва – в переводе на татарский язык «дога»)?» Секретарь побелел, опустив голову, что-то сказал про себя. И мне стало не по себе. Это конец! Вот атеистическая борьба!
Секретарь встал с места и вышел.
– Что ему сказала жена? – спросил меня инструктор областного комитета. Кажется, он не очень понимал по-татарски.
Не знаю откуда мне пришла такая мысль – сам до сих пор удивляюсь. «Они строят новый дом. Сейчас поднимают сруб. У нас в народе есть обычай – вешать подкову (в переводе на татарский язык «дага»). Вот она и спросила, куда ее ставить», – сказал я.
– И готовят хорошо, и сами хорошие люди, – отметил инструктор. При желании он мог привязаться и к подкове. Но и инструктор был из числа тех, кто в любой ситуации умел оставаться человеком. В то время подкова (дага) была намного безопаснее молитвы (дога).
После этого случая нашего секретаря довольно долгое время мучило сердце.